Первое столкновение с реальностью жизни

В который раз вступают в конфликт проклятый «здравый смысл», трезвая «правда жизни» и неудержимость душевного порыва, великая сила веры и любви. Только в фильме Г. Шумского и А. Александрова они обретают свои очертания— с поправкой на характеры, на возраст героев. Но от этого суть конфликта не становится менее серьезной, менее драматичной.

Конечно же, в двенадцатилетней Таньке не укоренился холодный практицизм и не вросло в нее обывательское представление о жизни. В поступке девочки больше эмоционального напора, чем убежденности. И все же…

И все же авторы не склонны недооценивать его последствий. Сама Танька в фильме переживает то, что произошло, как настоящую драму. И Алеша, выслушав просьбу Таньки простить ее: «Ты меня прости… за маму…

Ладно?.. Я неправду тогда говорила. Я знаю, что неправду», с берущей за сердце искренностью признается: «А я не знаю… Теперь не знаю… Может, это и правда».

Горечь этой фразы — это горечь первого столкновения с реальностью жизни, где все так сложно, так неоднозначно. Она оставляет в герое свой след, но не разрушает его мечту о полете.

Летит шар, и Алеша, конечно, жалеет, что нет рядом Таньки, пусть на минуту, но усомнившейся в самой возможности полета. Таньки нет, и ее не заменят маленький Геник и вечный соперник Алеши — Штырь. Кстати, бывшие представители «враждебного» лагеря вдруг начинают бурно проявлять дружеские чувства к Алеше, что вносит в картину несвойственную ей интонацию сладкой умиленности. Интонация эта тем более чужда фильму, который не к благостному финалу вел нас, а к мысли о том, что человеку нужны крылья, чтобы набирать высоту, всегда, даже тогда, когда ветер прижимает его к земле.

Если бы с «Голубым портретом» пришлось сопоставить «Зону особого внимания» режиссера Андрея Малюкова и сценариста Евгения Месяцева, то более разительный контраст представить трудно. Там — стихия чувств, мир души, здесь — стихия действия, поступков. Там — тишина, поэтическая красота природы, здесь — гул мощных боевых машин, высадка парашютного десанта, застилающего небо распустившимися куполами шелка. Там — сосредоточенно спокойное движение камеры, постепенно, шаг за шагом увлекающее за собой, здесь — ее стремительный, почти не прерывающийся паузами бег, резкие, острые рывки…

Последнее время мы все чаще и чаще задумываемся над секретом «интересности» фильма, ищем формулу его кпд, анализируем слагаемые успеха. Ответы возникают разные, вывести какой-то общий закон не удается, да и вряд ли это возможно в том многообразии кинематографа, которое сложилось за последние годы. Ясно одно: экран не терпит аморфности — будь то аморфность мысли, чувств или статичная бесформенность действия.